Модест Гофман На улице

Хотя ошейник всё ещё на месте, заметно одряхлел и одичал, и смотрит глубоко из пыльной шерсти суровая, покорная печаль. Он брошен был или хозяин умер, но кое-как обвыкся и живёт; и я теряюсь в этом беглом шуме, и мне уже пора за поворот. И пусть ясней с годами, что оттуда кромешным тянет холодом одним, кого благодарить за это чудо отжившим сердцем горевать над ним. Среди миров, в гордыне неизменной кружащихся бесстрастно и мертво, непостижимо посреди Вселенной в груди трепещет странное тепло. И что мне в нём — суровом и лишайном, кочующим неряшливой трусцой; откуда в этом холоде бескрайнем печаль и нежность к участи чужой?