Николай Гумилев Дева-птица

Пастух веселый Поутру рано Выгнал коров в тенистые долы Броселианы.

Паслись коровы, И песню своих веселий На тростниковой Играл он свирели.

И вдруг за ветвями Послышался голос, как будто не птичий, Он видит птицу, как пламя, С головкой милой, девичьей.

Прерывно пенье, Так плачет во сне младенец. В черных глазах томленье, Как у восточных пленниц.

Пастух дивится И смотрит зорко: «Такая красивая птица, А стонет так горько»,

Ее ответу Он внемлет, смущенный: «Мне подобных нету На земле зеленой.

Хоть мальчик-птица, Исполненный дивных желаний, И должен родиться В Броселиане,

Но злая Судьба нам не даст наслажденья: Подумай, пастух, должна я Умереть до его рожденья.

И вот мне не любы Ни солнце, ни месяц высокий, Никому не нужны мои губы И бледные щеки.

Но всего мне жальче, Хоть и всего дороже, Что птица-мальчик Будет печальным тоже.

Он станет порхать по лугу, Садиться на вязы эти И звать подругу, Которой уж нет на свете.

Пастух, ты, наверно, грубый, Ну, что ж, я терпеть умею, Подойди, поцелуй мои губы И хрупкую шею.

Ты юн, захочешь жениться, У тебя будут дети, И память о Деве-птице Долетит до иных столетий.»

Пастух вдыхает запах Кожи, солнцем нагретой, Слышит, на птичьих лапах Звенят золотые браслеты.

Вот уже он в исступленьи. Что делает, сам не знает. Загорелые его колени Красные перья попирают.

Только раз застонала птица, Раз один застонала, И в груди ее сердце биться Вдруг перестало.

Она не воскреснет, Глаза помутнели, И грустные песни Над нею играет пастух на свирели.

С вечерней прохладой Встают седые туманы, И гонит он к дому стадо Из Броселианы.