Иван Козлов Явление Франчески

П. И. Полетике

Он у столба на камень сел, — И вдаль задумчиво глядел; На сердце налегла тоска, К лицу прижалася рука; Склонил он голову на грудь, Дрожал, кипел, не мог дохнуть, — И пальцы беглые его Невольно бились о чело; Так по клавиру мы порой Бежим проворною рукой, Чтоб тем его одушевить И в струнах звучность пробудить, И в мрачной он сидел тоске. Вдруг — стон в полночном ветерке. Но ветерком ли занесен Меж камней тихий, нежный стон?

Он голову поднял, на море глядит; Но сонные волны ничто не струит, Ничто не колышет прибрежной травой, И звук тихо веял не ветер ночной. Кусты цитерона едали перед ним, Знамена и флаги, их вид недвижим, И ветер не тронул ланиты его, А звук тихо веял; какой? от чего? — И он обернулся, он взор свой стремит: Краса молодая на камне сидит.

Вздрогнул, вскочил он, страх сильней, Чем если б вдруг предстал злодей: «О боже! как! во тме ночей… Что это? кто? какой судьбой Ты здесь в тревоге боевой?» Перекреститься ищет сил; Но он святыне изменил, — Рука дрожит… хотел бы он… Но втайне совестью смущен. Узнал он, кто пред ним была, Кто так прекрасна, так мила. «Франческа! Ты ли?» Ах! она Его невестой быть должна. Те ж розы на щеках у ней, Но блеск румяный стал темней, И на устах улыбки нет, — Которой рдел их алый цвет; Не так синя лазурь в волнах, Как в темных у нее очах; Но и лазурь их, как волна, Светла, без жизни и хладна. Блестит под легкой пеленой Вся прелесть груди молодой, И белых плеч, и рук нагих, И вьется кольцами по них Струя волос ее густых. Она не вдруг ответ дала, Но тихо руку подняла, — И мнилось, так рука нежна, Что светит сквозь нее луна.

«Глубокий мой сон на то прекращен, Чтоб я была счастлива, ты был спасен. Чрез вражий стан и грозну рать Я шла во тме тебя искать. Нам слово тайное гласит: »От чистой девы лев бежит". Кто от зверей в глуши лесной Щитом правдивому душой, Тот меж сетей неверных сил Мой робкий путь благословил. Но если путь напрасен мой, То не видаться нам с тобой. Ты дело страшное свершил: Ты вере предков изменил. Сорви чалму, крестом святым Перекрестись, — и будь моим! Смой яд с души, — и завтра вновь Удел наш — вечная любовь!"

— «Где ж пир нам свадебный готов? Где будет плач сих мертвецов — Постеля брачных с новым днем? Я поклялся: огнем, мечом Погибнут все, лишь ты одна, Ты будешь мною спасена, — И мы с тобой умчимся вдаль; В любви забудем мы печаль; Но я порок хочу сразить, Хочу Венеции отмстить; Заставлю гордую узнать, Кто я, кем смела презирать! Из скорпионов бич сплетен На тех, чьей злобой я стеснен!»

Тогда, печальна и бледна, Его чуть тронула она, Безмолвно, легкою рукой, — Но до костей проник струей Смертельный холод, сжалась грудь, — И силы нет ему вздохнуть; Она чуть держит, а нельзя Освободить ему себя. Как! той рука, кто так -мила, Такой вдруг ужас навела! И пальцы длинные у ней Так тонки, мрамора белей, — А вмерзли в кровь… и для чего В ту ночь так страшны для него? Остыл внезапно жар чела, И томность мутная нашла — И камнем на сердце лежит, Его и давит, и крушит; Смотря в лицо ей: как мрачна, Как изменилася она!

Души той не видно в унылой красе, Бывало, играющей в каждой черте, Как солнце весны в прозрачной волне; Уста недвижимы, их краска мертва; Из них без дыханья несутся слова; И персей дрожащих ничто не живит, И трепет по жилам у ней не бежит; Хоть очи сверкают, но взор устремлен И тускл неизменно, и дик, и смущен; Ужасно так смотрит лишь тот в тишине, Кто бродит испуган в томительном сне. Подобна тем ликам она перед ним, Которые часто на ткани мы зрим, Когда при лампаде, в дыму, чуть видна, Без жизни, но будто жива и страшна, Та ткань шевелится от бури ночной И чудные лики, одетые мглой, Со стен будто сходят, а ветер гудёт, Качая обои и взад и вперед,

«Сорви чалму, сорви скорей С преступной головы твоей! Клянись, что ты спасать готов Страны родимыя сынов! Не то — навек ты погублен, Навек ты будешь разлучен Не с этой жизнию земной, Уже утраченной тобой, Но с небесами и со мной! Смирись теперь! И хоть жесток Твой завтра неизбежный рок, — На промысл божий уповай! Вступить ты можешь в светлый рай. Но, ах, не медли! Знай, что тот, Кого гневишь, — он проклянет; Тогда на небо погляди, — И уж спасенья там не жди! Луну вот облако затмит И скоро, скоро пролетит. Спеши очиститься душой, Покуда луч под дымной тмой; Когда ж проглянет свет луны — То бог и люди отмщены. Твой жребий страшен, но страшней Бессмертье гибели твоей!»

И Альпо на небо глядит, — И видит, облако летит; Но сердце, полное враждой, Дышало гордостью одной; И страсть кичливая его, Как бурный ток, крушила всё. Чтоб он смиряться был готов, Страшился робкой девы слов? Чтоб он тех дерзостных спасал, Которым смерть он обрекал? «Нет! — в облаке несися том Хоть гибель мне, — пусть грянет гром!» Он долго, пристально смотрел, Как блеск луны в дыму темнел; Но облако прошло, — луна Блестит над ним, светла, ясна; Тут молвил он: «Всё тот же я! Как хочет рок, гони меня! Тростник гроза, волнуя, гнет, Но сломит дуб, а не шатнет. Уж поздно, — участь решена; Всему Венеция вина, — И я во всем ее злодей, И ты одна мила мне в ней. Беги со мной! О, будь моей!» Глядит — ее уж нет, Сребрит лишь камни лунный свет. Что ж? В землю скрылася она Иль в тонкий пар обращена? И как что творится, зачем, для чего? Не видит, не знает; но нет никого!

1829