Владимир Маяковский Жорес

Ноябрь, а народ зажат до жары. Стою и смотрю долго: на шинах машинных мимо — шары катаются в треуголках. Войной обагренные руки умыв, и красные шансы взвесив, коммерцию новую вбили в умы — хотят

? спекульнуть на Жоресе

*

.

Покажут рабочим — смотрите, и он с великими нашими тоже. Жорес настоящий француз.

Пантеон

*

не станет же он тревожить. Готовы потоки слезливых фраз. Эскорт, колесницы — эффект! Ни с места! Скажите, кем из вас в окне пристрелен Жорес? Теперь пришли панихидами выть. Зорче, рабочий класс! Товарищ Жорес, не дай убить себя во второй раз. Не даст. Подняв знамен мачтовый лес, спаяв людей в один плывущий флот, громовый и живой, попрежнему Жорес проходит в Пантеон по улице Суфло. Он в этих криках, несущихся вверх, в знаменах, в шагах, в горбах «Vivent les Soviets!.. A bas la guerre!..

Capitalisme a bas!..»

И вот — взбегает огонь и горит, и песня краснеет у рта. И кажется — снова в дыму пушкари идут к парижским фортам. Спиною к витринам отжали — и вот из книжек выжались тени. И снова

?71-й год

*

встает у страниц в шелестении. Гора на груди могла б подняться. Там гневный окрик орет: «Кто смел сказать, что мы в семнадцатом предали французский народ? Неправда, мы с вами, французские блузники. Забудьте этот поклеп дрянной. На всех баррикадах мы ваши союзники, рабочий Крезо, и рабочий Рено». 1925 г.