Николай Некрасов На погорелом месте

Славу богу, хоть ночь-то светла! Увлекаться так глупо и стыдно. Мы устали, промокли дотла, А кругом деревеньки не видно.

Наконец увидал я бугор, Там угрюмые сосны стояли, И под ними дымился костер, Мы с Трофимом туда побежали.

«Горевали, а вот и ночлег!» — «Табор, что ли, цыганский там?» — «Нету! Не видать ни коней, ни телег, Не заметно и красного цвету.

У цыганок, куда ни взгляни, Красный цвет — это первое дело!» — «Косари?» — «Кабы были они, Хоть одна бы тут женщина пела».

— «Пастухи ли огонь развели?.» Через пни погорелого бора К неширокой реке мы пришли И разгадку увидели скоро:

Погорельцы разбили тут стан. К нам навстречу ребята бежали: «Не видали вы наших крестьян? Побираться пошли — да пропали!»

— «Не видали!..» Весь табор притих… Звучно щиплет траву лошаденка, Бабы нянчат младенцев грудных, Утешают ребят старушонка:

«Воля божья! усните скорей! Эту ночь потерпите вы только! Завтра вам накуплю калачей. Вот и деньги… Глядите-ка сколько!»

— «Где ты, бабушка, денег взяла?» — «У оконца, на месячном свете, В ночи зимние пряжу пряла...» Побренчали казной ее дети…

Старый дед, словно царь Соломон, Роздал им кой-какую одежу. Патриархом библейских времен Он глядел, завернувшись в рогожу;

Величавая строгость в чертах, Череп голый, нависшие брови, На груди и на голых ногах След недавних обжогов и крови.

Мой вожатый к нему подлетел: «Здравствуй, дедко!» — «Живите здоровы!» — «Погорели? а хлеб уцелел? Уцелели лошадки, коровы?.»

— «Хлебу было сгореть мудрено,- Отвечал патриарх неохотно,- Мы его не имели давно. Спите, детки, окутавшись плотно!

А к костру не ложитесь: огонь Подползет — опалит волосенки. Уцелел — из двенадцати — конь, Из семнадцати — три коровенки».

— «Нет и ваших дремучих лесов? Век росли, а в неделю пропали!» — «Соблазняли они мужиков, Шутка! сколько у барина крали!»

Молча взял он ружье у меня, Осмотрел, осторожно поставил. Я сказал: «Беспощадней огня Нет врага — ничего не оставил!»

— «Не скажи. Рассудила судьба, Что нельзя же без древа-то в мире, И оставила нам на гроба Эти сосны...» (Их было четыре...)

1874