Дана Сидерос Бабка вставала ночами

Бабка вставала ночами, хотела ехать куда-то. Когда просыпалась взрослой — одевалась сама и шла. Мы поймали ее однажды уже на краю села, и еще удивлялись, откуда сила солдата в этом зяблике, в ней же сердце видно наполовину, как через истлевшую мешковину. А когда просыпалась девочкой Нюрой, молочной, малой, рыдала, захлебываясь, просилась к маме, к зимующим в доме козам за теплую печь. И вот тут её было не угомонить, не отвлечь.

Пёс, едва теплело на улице, начинал таранить ворота, принимался делать подкоп, скулил, выкликал кого-то. Мы распахивали калитку, он мчался до поворота и стоял там, растерянный, сам не зная, что ищет, брёл понуро обратно, неделю отказывался от пищи. А потом ничего, приходил в себя, целый год был нам славным псом. Но весной повторялось всё.

Часто снится: иду в степи, с каждым шагом в неё врастая, чужой невесомой поступью, бесшумно, как лис. И какие-то первые встречные со смутно родными чертами говорят мне: «Что-то ты долго, мы тебя заждались».

Вскакиваю на вдохе, судорожном, свистящем, три минуты соображаю, кто я и где. Я найду вас, приеду, но пока еще много дел. Нужно лелеять своих, выбрасывать вещи, греться в желтых заплатах света на сизом снегу у дома — второклассником, потерявшим ключи; тормошить обессилевшего: поднимайся, давай, идём, а, говори со мной хоть на рыбьем, главное, не молчи. Я отвечу по-рыбьи: помашу тебе плавниками, потанцую на льду, смешно похлопаю ртом.

Где-то в серых волнах ковыля есть нагретый на солнце камень. Но к нему я пойду потом.